Русская формальная школа. Выготский. Новелла, трагедия
Лекция из курса Константина Бандуровского Русская формальная школа посвящена тому, как Выготский разбирает литературные формы. На примере бунинского Легкого дыхания и шекспировского Гамлета показано, как фабула и сюжет создают противоположные эмоции.

Содержание
Лекция "Выготский: новелла, трагедия". Курс Константина Бандуровского "Русская формальная школа".
Новелла и два плана: фабула и сюжет
Новелла представляет собой более сложную конструкцию, чем басня, однако в ней также выполняется закон параллельного развития разнонаправленных эмоций и их замыкания. Это развитие происходит прежде всего в двух планах - фабулы (истории в ее хронологическом порядке) и сюжета (последовательности изложения в рассказе) - эта оппозиция заимствована у формалистов.
Выготский разбирает конструкцию новеллы на примере "Легкого дыхания" Бунина. Фабула излагается следующим образом: "Оля Мещерская, провинциальная, видимо, гимназистка, прошла свой жизненный путь, ничем почти не отличавшийся от обычного пути хорошеньких, богатых и счастливых девочек, до тех пор пока жизнь не столкнула ее с несколько необычными происшествиями.
Ее любовная связь с Малютиным, старым помещиком и другом ее отца, ее связь с казачьим офицером, которого она завлекла и которому обещала быть его женой, - все это "свело ее с пути" и привело к тому, что любивший ее и обманутый казачий офицер застрелил ее на вокзале среди толпы народа, только что прибывшей с поездом.
Классная дама Оли Мещерской, рассказывается дальше, приходила часто на могилу Оли Мещерской, и избрала ее предметом своей страстной мечты и поклонения". Это историю Выготский называет "житейской мутью": "автор не только не старается скрыть эту житейскую муть - она везде у него обнажена, он изображает ее с осязательной ясностью, как бы дает нашим чувствам коснуться ее, ощупать, ощутить, воочию убедиться, вложить наши персты в язвы этой жизни. Пустота, бессмысленность, ничтожество этой жизни подчеркнуты автором, как это легко показать, с осязательной силой".
Видеозапись лекции
Приемы построения новеллы у Бунина
Однако новелла построена так, что вызывает у нас и противоположное чувство, "легкого дыхания".
1. Последовательность событий дана в ином порядке - мы изначально знаем, что Оля умерла, и для нас ее смерть не оказывапется шоком (ср. наблюдения формалистов о смерти или убийстве вначале: "Смерть Ивана Ильича", "Крейцерова соната").
2. "В жизни Оли Мещерской была тысяча событий, тысяча разговоров, связь с офицером заключала в себе десятки перипетий, в ее гимназических увлечениях был не один Шеншин, она не единственный раз начальнице проговорилась о Малютине, но автор почему-то выбрал эти эпизоды, отбросив тысячи остальных, и уже в этом акте выбора, отбора, отсеивания ненужного сказался, конечно, творческий акт".
3. Фразы построены так, чтобы завуалировать наиболее страшные события: "а через месяц после этого разговора казачий офицер, некрасивый и плебейского вида, не имевший ровно ничего общего с тем кругом, к которому принадлежала Оля Мещерская, застрелил ее на платформе вокзала, среди большой толпы народа, только что прибывшей с поездом" - структура этой фразы заглушает этот страшный выстрел, лишает его силы и превращает в какой-то почти мимический знак, в какое-то едва заметное движение мыслей, когда вся эмоциональная окраска этого события погашена, оттеснена, уничтожена.
Или скандальное признание, со множеством ненужных обстоятельств: "Простите, madame, вы ошибаетесь: я женщина. И виноват в этом - знаете кто? Друг и сосед папы, а ваш брат, Алексей Михайлович Малютин. Это случилось прошлым летом, в деревне..."
Линия классной дамы и доминанта
4. Линия классной дамы разделяет повествование на два плана: она живет в мечтах: "сперва такой выдумкой был ее брат, бедный и ничем не замечательный прапорщик - это действительность, а выдумка была в том, что жила она в странном ожидании, что ее судьба как-то сказочно изменится благодаря ему. Затем она жила мечтой о том, что она идейная труженица, и опять это была выдумка, заменявшая действительность.
"Смерть Оли Мещерской пленила ее новой мечтой", - говорит автор, совершенно вплотную придвигая эту новую выдумку к двум прежним. Он этим приемом опять совершенно раздваивает наше впечатление, и, заставляя весь рассказ преломиться и отразиться как в зеркале в восприятии новой героини, он разлагает, как в спектре, его лучи на их составные части.
Мы совершенно явно ощущаем и переживаем расщепленную жизнь этого рассказа, то, что в нем есть от действительности и что от мечты".
5. Доминантой (термин Христиансена, к которому также часто обращались формалисты) является "легкое дыхание", в котором соединяется и чисто физиологический процесс (Выготский специально экспериментально исследовал процесс дыхания и его связь с высшей деятельностью), и символ женской красоты, и "служит тем pointe всей новеллы, той катастрофой, в которой раскрывается ее истинный смысл, обнаруживаемый в заключительных катастрофических словах автора:
"Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре..." Эти слова как бы замыкают круг, сводя конец к началу.
Как много иногда может значить и каким большим смыслом может дышать маленькое слово в художественно построенной фразе... Автор как бы говорит заключительными словами, резюмируя весь рассказ, что все то, что произошло, все то, что составляло жизнь, любовь, убийство, смерть Оли Мещерской, - все это в сущности есть только одно событие, - это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре".
Гамлет: фабула и сюжет
Трагедия имеет еще более сложную конструкцию. В "Гамлете" противодействие фабулы и сюжета заключается в том, что фабула стремиться к кратчайшей линии, убийству короля, а сюжет постоянно от нее отклоняется по очень странным обстоятельствам.
"Таким образом, в сознании зрителя все время соединены две несоединимые идеи: с одной стороны, он видит, что Гамлет должен отомстить, он видит, что никакие ни внутренние, ни внешние причины не мешают Гамлету сделать это; больше того, автор играет с его нетерпением, он заставляет его видеть воочию, когда меч Гамлета занесен над королем и затем вдруг, совершенно неожиданно, опущен;
а с другой стороны, он видит, что Гамлет медлит, но он не понимает причин этой медлительности и он все время видит, что драма развивается в каком то внутреннем противоречии, когда перед ней все время ясно намечается цель, а зритель ясно сознает те отклонения от пути, которые совершает в своем развитии трагедия".
Чтобы эта странность была скрыта от зрителя, Шекспир создает "громоотводы бессмыслицы" - сумасшествие Гамлета и Офелии, разговор с могильщиком, речь актера. По сравнению с ними другие события кажутся вполне разумными и естественными: слезы актера о Гекубе фиктивны = слезы Гамлета не фиктивны.
Пустой герой и скрытая развязка
Соединяются эти события героем, противоречивость которого отмечали многие критики. Но эта противоречивость не недостаток пьесы. Герой должен быть таким, формалистическим "пустым героем", чтобы мотивировать действие. Выготский цитирует Эйхенбаума: "На самом деле - не потому задерживается трагедия, что Шиллеру надо разработать психологию медлительности, а как раз наоборот - потому Валленштейн медлит, что трагедию надо задержать, а задержание это скрыть.
То же самое и в "Гамлете". Недаром существуют прямо противоположные толкования Гамлета как личности - и все по своему правы, потому что все одинаково ошибаются. Как Гамлет, так и Валленштейн даны в двух необходимых для разработки трагической формы аспектах - как сила движущая и как сила задерживающая.
Вместо простого движения вперед по сюжетной схеме - нечто вроде танца с движениями сложными. С психологической точки зрения - почти противоречие... Совершенно верно - потому что психология служит только мотивировкой: герой кажется личностью, а на самом деле - он маска".
"Трагедия подходит к своей конечной точке, но от зрителя скрыто, что это и есть та точка, к которой мы все время стремились. Однако рядом с этим прямым затушеванием очень легко вскрыть и другое, прямо противоположное, и мы легко можем показать, что сцена убийства короля трактована как раз в двух противоположных психологических планах: с одной стороны, эта смерть затушевана рядом ближайших причин и других сопутствующих смертей, с другой стороны, она выделена из этого ряда всеобщих убийств так, как это, кажется, нигде не сделано в другой трагедии.
Очень легко показать, что все остальные смерти происходят как бы незаметно; королева умирает, и сейчас же об этом никто не упоминает больше, Гамлет только прощается с ней: "Прощай, несчастная королева". Так же точно смерть Гамлета как то затенена, погашена. Опять сейчас после упоминания о Гамлетовой смерти о ней непосредственно ничего больше не говорится.
Незаметно умирает и Лаэрт, и, что самое важное, перед смертью он обменивается прощением с Гамлетом. Смерть свою и своего отца он прощает Гамлету и сам просит прощения за убийство. Эта внезапная, совершенно неестественная перемена в характере Лаэрта, который все время горел местью, является совершенно немотивированной в трагедии и самым наглядным образом показывает нам, что она нужна только для того, чтобы погасить впечатление от этих смертей и на этом фоне опять выделить смерть короля".
Странный финал трагедии
Завершается трагедия странной сценой, которую многие объясняли устройством сцены: "по ходу пьесы на подмостках оказываются трупы: нельзя было заставить их подняться и уйти, и вот, например, в "Гамлете" появляется никому не нужный Фортинбрас с разным народом". Однако это важный конструктивный элемент пьесы - когда произошел катарсис, Фортинбрас задерживает на этом внимание и бесстрастно излагает краткое содержание трагедии, как бы пересыпая пепел оставшийся от прежнего огня.


